Жизнь стоиков: Искусство жить от Зенона до Марка Аврелия - Райан Холидей

С самого рождения его готовили к величию, ожидали, что он станет ведущим человеком своего времени. Он использовал все возможности, которые давала ему жизнь, и старался извлечь из них максимум пользы, он упорно преодолевал трудности, которые потопили бы любого, кто не был стоиком, и наслаждался хорошими временами. Он не жаловался, продолжал идти вперед, служить, старался приносить пользу и делать то, чему его учили. Но он никогда не останавливался и не задавался вопросами, не спрашивал, куда это его ведет и стоит ли оно того.

К 62 году нашей эры ему уже было трудно отрицать компромиссы, на которые он был вынужден идти ежедневно в мире Нерона. Возможно, произошло какое-то упущенное событие, которое вывело его из ступора. Возможно, нравственное сознание, которому он научился у Аттала, наконец-то победило в борьбе с его желанием добиться своего.

Наконец, в конце концов, Сенека попытался уйти. Мы знаем, что он не противостоять Нерону. Это было бы слишком. Нет никаких свидетельств принципиальной отставки, как это сделал бы вдохновленный стоиками министр обороны Джеймс Мэттис при разногласиях с президентом Дональдом Трампом по поводу политики в Сирии. Вместо этого Сенека встретился с императором и тщетно пытался убедить Нерона, что он больше не нужен ему, что он стар, у него плохое здоровье и он готов уйти на покой. "Я не могу больше нести бремя своего богатства, - сказал он Нерону. "Я прошу помощи". Он попросил Нерона принять все его владения и богатства. Он хотел уйти на пенсию чистым.

Это было бы не так просто.

Он в кровь измазал руку, хватаясь за деньги, и избавляться от них будет кровью.

Через несколько дней после их встречи Нерон убил еще одного врага.

В 64 году нашей эры на Рим обрушился Великий пожар, который, подгоняемый сильными ветрами, уничтожил более двух третей города. Ходили слухи, что Нерон сам устроил пожар или, по крайней мере, позволил ему гореть в течение шести дней, чтобы он мог отстроить столицу по своему усмотрению. Его репутация дилетанта и психопата стала благодатным семенем для этих теорий заговора, и поэтому, быстро сориентировавшись, Нерон нашел козла отпущения: христиан. Сколько их было по его приказу собрано и убито, мы не знаем, но одним из них был блестящий философ из Тарса - той самой интеллектуальной почвы, которая породила Хрисиппа, Антипатра и Афинодора - который ранее избежал смерти благодаря брату Сенеки во время правления Клавдия. Савл из Тарса, которого мы сегодня знаем как святого Павла, был добавлен к груде трупов Нерона. *.

Когда текла кровь и горели костры, мог ли Сенека чувствовать что-то, кроме вины? Тиранодидаскалос - тиран-учитель. Так его называли. Это была правда, не так ли? Разве не этим он занимался? Разве не он сформировал из Нерона человека, которым тот теперь явно стал? По крайней мере, трудно утверждать, что Сенека не оказал доверие и защиту режиму Нерона. Возможно, в те мрачные дни Сенека чувствовал отчаяние - то, что он так долго пытался сдержать, теперь вырвалось наружу.

"Мы всю жизнь служили государству, которому не должен служить ни один порядочный человек", - говорит один из стоиков в романе "Кровь мучеников" Наоми Митчисон, написанном в 1939 году и повествующем о гонениях на христиан при дворе Нерона. "И теперь мы достаточно взрослые, чтобы понять, что мы натворили".

За много веков до Сенеки в Китае Конфуций был учителем и советником князей. Он танцевал тот же танец, что и Сенека, пытаясь быть философом в прагматичном мире власти. Его принцип равновесия заключался в следующем: "Когда у государства есть Путь, принимай жалованье; когда у государства нет Пути, принимать жалованье позорно". Сенеке потребовалось гораздо больше времени, чем Конфуцию, чтобы прийти к этому выводу. Это непростительно - позор был очевиден в первый раз, когда его начальник пытался убить его мать... по крайней мере, он должен был быть очевиден для человека, обученного добродетели.

Но Сенека видел все не так, и не так было на протяжении почти пятнадцати лет службы у Нерона. Со временем он стал вторить Конфуцию, написав, что, когда "государство настолько прогнило, что его уже не спасти, если зло полностью властвует над ним, мудрый человек не станет трудиться напрасно или тратить силы на бесполезные усилия".

Но он слишком долго занимался именно этим. Отстранившись, насколько это было возможно, Сенека полностью посвятил себя писательству. В замечательном эссе "О досуге", опубликованном после выхода на пенсию, он, кажется, борется со своими собственными сложными переживаниями. "Долг человека - быть полезным своим ближним, - писал он, - если возможно, быть полезным многим из них; если это не удается, быть полезным немногим; если это не удается, быть полезным ближним и, не удается им, самому себе: ведь когда он помогает другим, он продвигает общие интересы человечества".

Лишь с запозданием до такого подвижника, как Сенека, дошло, что можно вносить свой вклад в жизнь сограждан и тихими способами - например, писать или просто быть хорошим человеком дома. "Я работаю для последующих поколений, - объяснял он, - записываю некоторые идеи, которые могут быть им полезны. . . . Я указываю другим людям на правильный путь, который я нашел поздно в жизни. . . . Я взываю к ним: "Избегайте всего, что доставляет удовольствие толпе: избегайте даров Шанса!"". Сам Сенека заметил бы с иронией, что, общаясь с этими будущими поколениями, он "делает больше добра, чем когда выступает в качестве адвоката в суде, ставит печать на завещании или оказывает помощь в сенате".

Основной формой этого служения стали философские письма, предназначенные не только для его друга Луцилия, которому они были адресованы, но и для публикации широкой аудитории. Если он не мог влиять на события в Риме напрямую, считал он, то, по крайней мере, мог донести до людей информацию через свое перо - это также могло помочь обеспечить ему "бессмертную" славу, которой он все еще жаждал. Преуспев по обоим пунктам, этот сборник, известный под названием "Нравственные письма", продается ежегодно многими тысячами экземпляров на многих языках.

Как и Цицерон, Сенека потратит три года (62-65 гг. н. э.) на завершение всех своих писем и книг, за что литературный мир ему бесконечно благодарен. Мы можем представить, что ему нравилась симметрия с таким прославленным сверстником, и он даже думал о том, как театрально будет выглядеть его отставка. Кроме того, это было разумно - обращение к писательству было удобным способом оставаться в стороне от все более изменчивого Нерона. "У